Неточные совпадения
Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более развиться; учитель-француз был отпущен, потому что
сыну пришла пора на службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении Александры Степановны;
сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы
узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо того в полк и написал к отцу уже по
своем определении, прося денег на обмундировку; весьма естественно, что он получил на это то, что называется в простонародии шиш.
Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение его мнения о военных, что
сын его проигрался в карты; он послал ему от души
свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался
знать, существует ли он на свете или нет.
— Виноваты оба, и отец и
сын, — мрачно сказал Тарантьев, махнув рукой. — Недаром мой отец советовал беречься этих немцев, а уж он ли не
знал всяких людей на
своем веку!
По одну сторону меня сел
сын хозяйский, а по другую посадил Карп Дементьич
свою молодую невестку… Прервем речь, читатель. Дай мне карандаш и листочек бумашки. Я тебе во удовольствие нарисую всю честную компанию и тем тебя причастным сделаю свадебной пирушки, хотя бы ты на Алеутских островах бобров ловил. Если точных не спишу портретов, то доволен буду их силуэтами. Лаватер и по них учит
узнавать, кто умен и кто глуп.
Получив письмо мужа, она
знала уже в глубине души, что всё останется по-старому, что она не в силах будет пренебречь
своим положением, бросить
сына и соединиться с любовником.
Мать Вронского,
узнав о его связи, сначала была довольна — и потому, что ничто, по ее понятиям, не давало последней отделки блестящему молодому человеку, как связь в высшем свете, и потому, что столь понравившаяся ей Каренина, так много говорившая о
своем сыне, была всё-таки такая же, как и все красивые и порядочные женщины, по понятиям графини Вронской.
По тону Бетси Вронский мог бы понять, чего ему надо ждать от света; но он сделал еще попытку в
своем семействе. На мать
свою он не надеялся. Он
знал, что мать, так восхищавшаяся Анной во время
своего первого знакомства, теперь была неумолима к ней за то, что она была причиной расстройства карьеры
сына. Но он возлагал большие надежды на Варю, жену брата. Ему казалось, что она не бросит камня и с простотой и решительностью поедет к Анне и примет ее.
Узнав о близких отношениях Алексея Александровича к графине Лидии Ивановне, Анна на третий день решилась написать ей стоившее ей большого труда письмо, в котором она умышленно говорила, что разрешение видеть
сына должно зависеть от великодушия мужа. Она
знала, что, если письмо покажут мужу, он, продолжая
свою роль великодушия, не откажет ей.
Но в последнее время она
узнала, что
сын отказался от предложенного ему, важного для карьеры, положения, только с тем, чтоб оставаться в полку, где он мог видеться с Карениной,
узнала, что им недовольны за это высокопоставленные лица, и она переменила
свое мнение.
Она
знала, что старуху ждут со дня на день,
знала, что старуха будет рада выбору
сына, и ей странно было, что он, боясь оскорбить мать, не делает предложения; однако ей так хотелось и самого брака и, более всего, успокоения от
своих тревог, что она верила этому.
Арина Власьевна не замечала Аркадия, не потчевала его; подперши кулачком
свое круглое лицо, которому одутловатые, вишневого цвета губки и родинки на щеках и над бровями придавали выражение очень добродушное, она не сводила глаз с
сына и все вздыхала; ей смертельно хотелось
узнать, на сколько времени он приехал, но спросить она его боялась.
— Вероятно, то, что думает. — Дронов сунул часы в карман жилета, руки — в карманы брюк. — Тебе хочется
знать, как она со мной? С глазу на глаз она не удостоила побеседовать. Рекомендовала меня
своим как-то так: человек не совсем плохой, но совершенно бестолковый. Это очень понравилось ведьмину
сыну, он чуть не задохнулся от хохота.
Сына я не балую, да и не в состоянии баловать, хотя бы и хотела; однако сами изволите
знать: офицеру гвардии нужно содержать себя приличным образом, и я с Ванюшей делюсь как могу
своими доходишками.
Она сказала: «Как мне не плакать: оба
сына мне равны, а отец хочет одному
сыну все отдать, а другому ничего. Я просила мужа не объявлять
своего решения
сыновьям, пока я не придумаю, как помочь меньшому. Но денег у меня
своих нет, и я не
знаю, как помочь горю».
«Этот протоиереев
сын сейчас станет мне «ты» говорить», подумал Нехлюдов и, выразив на
своем лице такую печаль, которая была бы естественна только, если бы он сейчас
узнал о смерти всех родных, отошел от него и приблизился к группе, образовавшейся около бритого высокого, представительного господина, что-то оживленно рассказывавшего.
Когда Нехлюдов
знал Селенина студентом, это был прекрасный
сын, верный товарищ и по
своим годам хорошо образованный светский человек, с большим тактом, всегда элегантный и красивый и вместе с тем необыкновенно правдивый и честный. Он учился прекрасно без особенного труда и без малейшего педантизма, получая золотые медали зa сочинения.
Помню еще, что
сын владельца музея В. М. Зайцевский, актер и рассказчик, имевший в
свое время успех на сцене, кажется, существовал только актерским некрупным заработком, умер в начале этого столетия. Его
знали под другой, сценической фамилией, а друзья, которым он в случае нужды помогал щедрой рукой, звали его просто — Вася Днепров.
«Развлечение», модный иллюстрированный журнал того времени, целый год печатал на заглавном рисунке
своего журнала центральную фигуру пьяного купца, и вся Москва
знала, что это Миша Хлудов,
сын миллионера — фабриканта Алексея Хлудова, которому отведена печатная страничка в словаре Брокгауза, как собирателю знаменитой хлудовской библиотеки древних рукописей и книг, которую описывали известные ученые.
И отец только теперь стал
узнавать во мне знакомые черты
своего родного
сына.
Один пустой мальчик, допрашиваемый
своею матерью о маловской истории под угрозою прута, рассказал ей кое-что. Нежная мать — аристократка и княгиня — бросилась к ректору и передала донос
сына как доказательство его раскаяния. Мы
узнали это и мучили его до того, что он не остался до окончания курса.
Что прозябало и жило между старцами пера и меча, дожидавшимися
своих похорон по рангу, и их
сыновьями или внучатами, не искавшими никакого ранга и занимавшимися «книжками и мыслями», я не
знал и не хотел
знать.
Моя жена всегда плачет об нем…» Я курил
свою трубочку и сказал: «Как звали вашего
сына и где он служил? может быть, я
знаю его…» — «Его звали Карл Мауер, и он служил в австрийских егерях», — сказал мой папенька.
Ведь если господин Бурдовский окажется теперь не «
сын Павлищева», то ведь в таком случае требование господина Бурдовского выходит прямо мошенническое (то есть, разумеется, если б он
знал истину!), но ведь в том-то и дело, что его обманули, потому-то я и настаиваю, чтоб его оправдать; потому-то я и говорю, что он достоин сожаления, по
своей простоте, и не может быть без поддержки; иначе ведь он тоже выйдет по этому делу мошенником.
Этот прилив новых людей закончился нотариусом Меридиановым, тоже
своим человеком, — он был
сын запольского соборного протопопа, — и двумя следователями. Говорили уже о земстве, которое не сегодня-завтра должно было открыться. Все эти новые люди устраивались по-своему и не хотели
знать старых порядков, когда всем заправлял один исправник Полуянов да два ветхозаветных заседателя.
Галактион провел целый день у отца. Все время шел деловой разговор. Михей Зотыч не выдал себя ни одним словом, что
знает что-нибудь про
сына. Может быть, тут был
свой расчет, может быть, нежелание вмешиваться в чужие семейные дела, но Галактиону отец показался немного тронутым человеком. Он помешался на
своих мельницах и больше ничего
знать не хотел.
Старик настолько увлекся
своею новою постройкой, что больше ничего не желал
знать. Дело дошло до того, что он отнесся как-то совсем равнодушно даже к оправданию родного
сына Лиодора.
— Вот оно каково!.. — шутил Зиновий Алексеич. — Вот оно что значит в Москву-то забраться!..
Своих не
узнаешь!.. Наших палестин выходец, волжанин
сын, саратовец, да еще нам никак и сродни маленько приходится!
Марья Гавриловна приезжала на похороны и в тот же день, как зарыли ее мужа, уехала в Самару, а оттуда по скорости в Казань к
своим родным. Лохматов не оставил никакого духовного завещанья; Марье Гавриловне по закону из ее же добра приходилось получить только одну четвертую долю, остальное поступало в семью Трифона Лохматова. Но Трифон,
зная, какими путями досталось богатство его
сыну, отступился от нежданного наследства, и таким образом Марье Гавриловне возвратился весь ее капитал.
А старая ханша
свое продолжает: «Верно я
знаю,
сын мой любезный, что на другой день джу́мы, вечером поздно, будет у ней в гостях собака-гяур, ее полюбовник.
Когда старики Бурмакины проснулись,
сын их уже был женихом. Дали
знать Калерии Степановне, и вечер прошел оживленно в кругу «
своих». Валентин Осипович вышел из обычной застенчивости и охотно дозволял шутить над собой, хотя от некоторых шуток его изрядно коробило. И так как приближались филипповки, то решено было играть свадьбу в рожественский мясоед.
— Ты отец: должен
знать. А коли ты от родного
сына отказываешься, так вот что: напиши
своему Сеньке, что если он через месяц не представит брата Стрелкову, так я ему самому лоб забрею.
Затем муж везет молодую жену к
своим родителям, те уж дожидаются —
знают, что
сын поехал сноху им выкрасть, новую даровую работницу в дом привезти, с радостью встречают они новобрачных.
Этот Нилус,
узнав, что я написал пьесу, стал мне говорить про
своего"незаконного"
сына, который должен скоро выйти из Театрального училища. В школе его звали Нилус, а в труппе он взял псевдоним Нильского.
Христос был распят тем миром, который ждал
своего мирского царя, ждал князя этого мира и не имел той любви к Отцу, которая помогла бы
узнать Сына.
— Да, — продолжал он, зевая. — Все ничего было, а как только купцы доехали до этого места, косари и давай чистить их косами.
Сын, молодец был, выхватил у одного косу и тоже давай чистить… Ну, конечно, те одолели, потому их человек восемь было. Изрезали купцов так, что живого места на теле не осталось; кончили
свое дело и стащили с дороги обоих, отца на одну сторону, а
сына на другую. Супротив этого креста на той стороне еще другой крест есть… Цел ли — не
знаю… Отсюда не видать.
Дымов,
сын зажиточного мужика, жил в
свое удовольствие, гулял и не
знал горя, но едва ему минуло двадцать лет, как строгий, крутой отец, желая приучить его к делу и боясь, чтобы он дома не избаловался, стал посылать его в извоз, как бобыля-работника.
Короткая фраза упала среди наступившей тишины с какой-то грубою резкостью. Все были возмущены цинизмом Петра, но — он оказался пророком. Вскоре пришло печальное известие: старший из
сыновей умер от раны на одном из этапов, а еще через некоторое время кто-то из соперников сделал донос на самый пансион. Началось расследование, и лучшее из училищ, какое я
знал в
своей жизни, было закрыто. Старики ликвидировали любимое дело и уехали из города.
А вот почему: ехал он на каком-то пароходе, уж не
знаю, с другом
своим, с купеческим
сыном Непутевым, разумеется, оба пьяные, до последней возможности.
— Это запрещено законом! когда ж это было запрещено законом?
Знаем мы вас, законников. Небось,
своего сына ты бы так упрятал, что никто бы его и не нашел, а к чужим так ты законы подбираешь, — ворчала Варвара Ивановна, возвращаясь домой с самым растерзанным и замирающим сердцем.
Вот на какие посылки разложил он весь этот случай. Племянника
своего он не
знает, следовательно и не любит, а поэтому сердце его не возлагает на него никаких обязанностей: надо решать дело по законам рассудка и справедливости. Брат его женился, наслаждался супружеской жизнию, — за что же он, Петр Иваныч, обременит себя заботливостию о братнем
сыне, он, не наслаждавшийся выгодами супружества? Конечно, не за что.
Она давно замечала страшную перемену в
своем любимце;
знала его ухаживания за какой-то московской актрисой Пальм-Швейцарской, смотрела на это ухаживанье сквозь пальцы, считая это увлечение со стороны
сына обычною данью молодости, не подозревая ничего серьезного и, конечно, не имея ни малейшего понятия о том, кто эта Пальм-Швейцарская.
Николай Ильич, —
зная по собственному опыту, что для «литератора», как он именовал себя, не только не нужна наука, но даже и грамота, — хотя и неохотно, скрепя сердцем, так как мечтал видеть
сына «в студентах», к которым он с юности
своей питал горячие симпатии, согласился пустить юношу по «литературной части».
Появление на похоронах князя ненавистной ей. Александрины открыло ей глаза. Она поняла, почему
сын не намерен покидать Петербурга. Она — эта женщина, несколько лет уже составлявшая кошмар княгини, была здесь — в одном с ней городе. Поведение
сына в церкви, о котором она
узнала из светских толков, доказывало, что он далеко не излечился, как она надеялась, от
своей пагубной страсти. Княгиня же была бессильна против этой женщины, отнимающей у нее ее любимца.
Окончив куренье, Алексей Абрамович обращался к управителю, брал у него из рук рапортичку и начинал его ругать не на живот, а на смерть, присовокупляя всякий раз, что «кончено, что он его
знает, что он умеет учить мошенников и для примера справедливости отдаст его
сына в солдаты, а его заставит ходить за птицами!» Была ли это мера нравственной гигиены вроде ежедневных обливаний холодной водой, мера, посредством которой он поддерживал страх и повиновение
своих вассалов, или просто патриархальная привычка — в обоих случаях постоянство заслуживало похвалы.
Давно собирался я оставить ваш дом, но моя слабость мешала мне, — мешала мне любовь к вашему
сыну; если б я не бежал теперь, я никогда бы не сумел исполнить этот долг, возлагаемый на меня честью. Вы
знаете мои правила: я не мог уж и потому остаться, что считаю унизительным даром есть чужой хлеб и, не трудясь, брать ваши деньги на удовлетворение
своих нужд. Итак, вы видите, что мне следовало оставить ваш дом. Расстанемся друзьями и не будем более говорить об этом.
— Николай, — торжественно возразила императрица-мать, — Константин
знает также
свой долг и выполнит его, отказавшись принять корону, которую покойный мой
сын Александр пожелал передать тебе.
Из этих источников он
узнал о смерти
своей жены, но, не дождавшись похорон, уехал в Париж за
сыном.
Семейства,
сыновья или родственники которых служили в гвардии, заволновались и потянулись в генерал-губернаторский дом
узнать о судьбе
своих близких.
Читатель, без сомнения, догадался, что Сергей Дмитриевич под угрозой увез Екатерину Петровну из Москвы на самом деле не для нежных воспоминаний сладких поцелуев прошлого, а лишь для того, чтобы обеспечить себе привольное будущее: он ни на минуту не задумался уничтожить когда-то близкую ему женщину, которая стояла преградой к получению его
сыном Евгением, опекуном которого он будет состоять как отец, наследства после не нынче-завтра могущего умереть Петра Валерьяновича Хвостова, — Талицкий навел о состоянии его здоровья самые точные справки, — завещавшего все
свое громадное состояние
своей жене Зое Никитишне, в которой он, Сергей Дмитриевич, с первого взгляда
узнал Катю Бахметьеву.
Невдалеке от зеркала была прибита лубочная картина: «Русский мороз и немец», изображающая уродливейшего господина во фраке и с огромнейшим носом, и на него русский мужик в полушубке замахивался дубиной, а внизу было подписано: «Немец, береги
свой нос, идет русский мороз!» Все сие помещение принадлежало Макару Григорьеву Синькину, московскому оброчному подрядчику, к которому, как мы
знаем, Михаил Поликарпыч препроводил
своего сына…